На главную страницу

 

          

Написать письмо:  iagrigoryev@yandex.ru        

Город вещих снов

                                                                                                                                     

                                                                                                                                                                         Газета Казахстанская правда    10 марта 2016 год 9 (читать)

 

Сборник «Город вещих снов»  приурочен к 70-летия Великой Победы. Материал, содержащийся в нём,  рассказывает об эвакуации киностудий «Мосфильм», «Ленфильм» и ВГИКа, а также писателей, и художников в годы Великой Отечественной войны в Алма-Ату. В сборник включены воспоминания актеров, режиссеров, писателей, сценаристов, письма. В их число входят такие люди как: Наталья и Леонид Трауберг, Сергей Ермолинский, Лидия Смирнова и др. Сборник предназначен для специалистов и большого круга любителей кинематографа.

 

Владимир Щеглов     

По материалам  книги Игоря Григорьева «Город Вещих снов».

Два раза в году – в канун 9 Мая, Дня Победы, и перед 22 июня, скорбной датой начала Великой Отечественной войны – средства массовой информации посвящают свои полосы и эфирное время воспоминаниям участников и очевидцев событий тех славных и горьких лет.

 

Несмотря на эвересты всего написанного о той войне за минувшие годы, еще целые пласты этого информационного поля не тронуты, не изучены и не осмыслены нами. Так не освещена широко хроника эвакуации, работы и жизни работников московских и ленинградских культурных учреждений – театров, киностудий, вузов в Алма-Ату. Конечно, в сравнении с мемуарной литературой о боевых действиях, с описанием трудового героизма простых рабочих и сельчан в тылу, это кажется и малоэффектным, и совсем не героическим. Ну, о чем тут особо писать и говорить?

Уехали люди в глубокий тыл, где не стреляют – не бомбят, на юг, где тепло и, скорее всего, посытнее: яблочки апорт в алмаатинских садах спеют, барашки по степи бегают, кумыс – хоть запейся. Чего ж в таких условиях не снимать шедевры? Так может рассуждать лишь тот, кто не знает или не задумывается над тем, что такое был тыловой город Алма-Ата в те годы, что такое разместить в нем сотни и тысячи эвакуированных раненых, работников вывезенных из западных областей предприятий и организаций. Черные репродукторы, тревожно вещающие о том, что «после тяжелых оборонительных боев нашими войсками оставлен…», переполненные больницы и госпитали, очереди за продуктами по карточкам, тревога за ушедших на фронт родных и близких, напряженный труд на заводе и в поле (Все для фронта! Все для победы!), похоронки… И вот сюда, к берегам Алмаатинки и к отрогам Алатау, - да, в глубокий тыл, да, на юг Казахстана, где летом может быть за +40 С, а зимой – под -30 С – в гостеприимный, но переполненный заботами и тревогами военной поры город, через всю страну потянулись многовагонные караваны культурных учреждений из Москвы, Ленинграда, Минска, Киева, Орджоникидзе. Обоз одного только «Мосфильма» состоял из двух железнодорожных эшелонов. К нему присоедините обозы Московского театра им. Моссовета, «Ленфильма», ВГИКа… Сотни людей, техническое оборудование, студийное хозяйство.

 

Все это надо было разместить, людей обеспечить жильем, питанием, хоть минимумом удобств, создать условия для работы. Оставив родные места, они ехали работать там, где страна сочла нужным максимально использовать их профессиональный потенциал для нужд фронта, для Победы. Их война была здесь, в Алма-Ате, за тысячи километров от Москвы.

 

«Ехали долго на поезде, бывало, попадали под бомбежки, - вспоминал позже артист Николай Крючков. Трудно передать это чувство, когда в тебя враги стреляют, а ты в отчаянии сжимаешь кулаки, сознавая, что бессилен что-либо сделать…

В Алма-Ате было очень много эвакуированных. Сегодня уже трудно представить, как мы сумели все там разместиться. На неудобства и голод никто не обращал внимания, просто не было времени об этом думать. Мы тогда с особой остротой чувствовали, как нужно сражающимся на поле боя солдатам, самоотверженным тыловым труженикам искусство кино, как неразрывна актерская жизнь с жизнью страны». Алмаатинцы приветливо встретили эвакуированных мастеров  культуры, потеснились, помогли расселиться, развернуть производство на новом месте. Конечно, все это было непросто. «Но никто не роптал, - писал в своих воспоминаниях кинорежиссер Григорий Козинцев.

 - Вся страна жила так. Считали, что помогают фронту. Больше удручали не бытовые трудности и не убогий карточный паек, а униженная погруженность в низменные заботы, в поиски денег и пропитания, вплоть до обмена и торговли на базаре. Вчерашние небожители сами выделывали босоножки-сабо, расписывали их и продавали…»

 

Неисповедимы и причудливы повороты жизни. Мог ли простой довоенный житель Алма-Аты предположить, что всего через несколько лет обожаемые им кинобоги и кинобогини – Борис Бабочкин, София Магарилл, Вера Марецкая, Борис Блинов, Сергей Эйзенштейн, Михаил Ромм – будут ходить в булочную по алмаатинским улочкам, толкаться в очереди за керосином, яростно торговаться на базаре? А на городском кладбище, среди могил родных и близких алмаатинцев вдруг появятся обелиски с именами, которые глаз привык видеть в титрах любимых кинофильмов. Да, для кого-то из мастеров советского искусства исход в Алма-Ату оказался эвакуацией к месту последнего приюта. Сгорела в одночасье от тифа актриса невероятной красоты Софья Магарилл, только за год до этого сыгравшая в драме Лермонтова «Маскарад» баронессу Штраль; в марте 1942 года, не дожив до тридцати лет, умер, подорвав здоровье от недоедания, режиссер и художник Валентин Кадочников, 13 сентября 1943 года в алмаатинской больнице скончался Борис Блинов, знаменитый поныне своей ролью комиссара Фурманова в фильме братьев Васильевых «Чапаев» и летчика Ермолова в фильме «Жди меня».

 

     

 

Многие ли из нас сейчас помнят об этом?  А ведь до сих пор никуда не делся город Алма-Ата (Алматы), и есть при нем Ташкентское кладбище, где похоронены эти люди.

Целы ли их могилы, приносит ли кто-то в их память цветы?.. Что мы, нынешние, знаем об алма-атинской странице биографии знаменитых советских киностудий, театров?

Как и чем они жили, в каких условиях работали? Долгие годы единственным источником по алма-атинскому периоду жизни советского кинопроизводства была книга бывшего председателя кинокомитета сталинской поры И.Г.Большакова «Советское киноискусство в годы Великой Отечественной войны», которую киновед Нея Зоркая справедливо называет унылой и казенной.

Много позже, в 90-е годы XX века появляются воспоминания советского организатора кинопроизводства М.В.Тихонова  о по-военному бедном, голодном, до предела напряженном быте Центральной Объединенной Киностудии (ЦОКС), воспоминания Бориса Бабочкина, Лидии Смирновой, Николая Крючкова, Григория Козинцева.

Но, к сожалению, никто не обращался к этим воспоминаниям с целью обобщения и широкой популяризации. А зачем это надо? – вот странный вопрос, который почему-то не задают современным журналистам, описывающим повседневную жизнь нынешних звезд эстрады, кино, политики, бизнеса: кто с кем был на тусовке, во что был одет кумир на своем дне рождения, кто с кем и с какими скандальными подробностями развелся, у кого какая собачка…  Не из праздного или болезненного любопытства нам надо знать и помнить, как жили в годы войны деятели искусства, эвакуированные в Алма-Ату. Мы немного знаем, что в эти годы они продуктивно работали, выпуская замечательные фильмы, вошедшие в золотой фонд советского кинематографа: «Иван Грозный», «Два бойца», «Жди меня», «Она защищала Родину» и другие. В каких условиях жили и творили создатели этих фильмов – это нам важно знать, чтобы еще рельефнее выступило в нашем сознании понимание того, насколько сильным и самоотверженным может быть человек, чувствующий единство своей судьбы с судьбой своей страны, своего народа в годы тяжелых испытаний. Чтобы сравнить и, может быть,  в чем-то сравнятся.

Эта статья стала возможной благодаря нашему известному усть-каменогорскому фотохудожнику, журналисту и искусствоведу Игорю Григорьеву: именно он кропотливо собрал в две объемистые папки многочисленные списки воспоминаний большого числа эвакуированных деятелей советского искусства – материал для уникальной книги, которая, хочется надеяться в скором времени выйдет в свет. Пока же, по настойчивой просьбе  автора, мы только чуть приоткроем страницы этих воспоминаний, чтобы не только два раза в году знать и помнить.

 

   

 

В тревожные, холодные не по-осеннему дни 1941 года, когда Москва методично подверглась изматывающим бомбёжкам, когда на месте здания Театра им.Е. Вахтангова зияла воронка, когда над Волхонкой кружились обгоревшие листы бесценных фолиантов спалённой библиотеки Академии наук СССР, а на западных рубежах города бойцы народного ополчения и роты необстрелянных кремлёвских курсантов занимали, быть может, последнюю для Москвы и их самих линию обороны, с Казанского железнодорожного вокзала уходили в глубокий тыл эшелоны с имуществом и личным составом крупнейших киностудий, театров, консерваторий, музеев страны.

 В прифронтовой Москве, в блокадном Ленинграде не было условий для их полноценной и нужной для укрепления народного духа работы. Многие участники этого почти четырёхлетнего исхода советской культуры в Казахстан, Среднюю Азию, Сибирь оставили об этом немало воспоминаний - в книгах, газетных публикациях, письмах - о житейских радостях и неурядицах, о напряжённой работе, о любви и смерти.

 

       Тернии звёзд и Будни искусства.

 

Алма-Ата запомнилась многим из них красотой и гостеприимством. Насколько это было возможно в условиях небольшого, в общем-то, тогда города и военного положения, она отдала эвакуированным лучшее. Элите - народным и заслуженным - отдали недавно построенное трёхэтажное здание по улице Кирова, получившее название «Лауреатника»: жили там в тесноте, с семьями по пять - по семь человек в комнате. Григорий Козинцев, Любовь Орлова, Леонид Трауберг, Иван Пырьев, В. Пудовкин, братья Васильевы, Борис Бабочкин, вселившись позже, привёз с собой семью - десять человек и все жили в одной комнате.

«Полное «На дне» Горького, - прокомментировал это Григорий Козинцев.  Тех, кто попроще и помоложе расселили в гостиницы, в общежития, ставили койки даже в фойе кинотеатра. Студенты ВГИКа своими руками построили себе институт с общежитием на третьем этаже.

 

        

 

О «сытой» жизни артистов в эвакуации красноречиво говорят строки воспоминаний. «Спали в одной комнате, наверное, человек двадцать, - пишет тогдашняя студентка С. Герасимова Клара Лучко, - укрывались матрацами, потому что одеяла предыдущий поток поступающих продал на рынке, так как денег не было, а есть хотелось».

- Не голодали, - как будто противоречит ей актриса Лидия Драновская, но читаем дальше: 

- Ели затируху, даже лапшу - кто-то даже подсчитывал, сколько километров лапши мы съели. Подкармливали нас яблоками, а рядом с институтом, по счастью, находился пивзавод.

В институте висели стеклянные люстры, в них вместо банок мы носили пиво с завода - это тоже здорово подкрепляло. Летом уезжали работать в колхозы, а осенью в горы, на альпийские луга. Ребята косили, а мы сгребали скошенное». Чтобы не голодать, многие тогда экономили, жили вскладчину, несли на барахолку личные вещи, нанимались на разовые работы, занимались кустарными промыслами - почему советские артисты и режиссёры должны были быть исключением?

Хуже голода и бытовой неустроенности давил «пресс войны» - груз неизвестности, тревоги за близких, оставшихся у фронтовой черты, в оккупации, тревога за судьбу страны, истекающей кровью. Письма исполнителя роли Андрея Курбского в фильме С. Эйзенштейна «Иван Грозный» Михаила Незванова к жене, которая вынуждена была уехать на работу в Москву, куда сам Михаил, как недавно репрессированный  был «невъездной», эти письма - растянувшийся на два года монолог отчаяния, тоски, призрачных надежд на встречу с любимой, с которой их разлучила «проклятая картина»:

«Лялюша,  родная моя, любимая! Вот и нет тебя в этой комнате, где каждая мелочь хранит ещё тепло рук твоих... Господи! Как бы я хотел принять на себя всю тяжесть твоих московских хлопот и неприятностей. Милая моя, чудная, душенька моя! Верь, моя желанная, что всё будет хорошо.

29.09.43»

«Милая моя, золотая моя девочка! Если бы ты знала, как мне тяжело на сердце… Тревога за тебя и волнение моё перешли уже все границы… Я до сих пор не знаю, доехала ли ты?!

22.10.43»

«Плохо мне и тоскливо сегодня на  душе, Ляленька! А тут ещё погода снежная - буран, скользко, света в гостинице не было.… Лежал в темноте, и так плохо что-то было.

Что и передать не могу. Конца краю нет этой жизни моей одинокой в опостылевшей Алма-Ате!

30.11.43»

Изматывающие тревоги за тех, кто ушёл на фронт, кто остался там, вблизи от огненной черты фронта не были пустыми. В далёкую Алма-Ату тоже доходили похоронки.

Не миновали они и работающих в эвакуации кинодеятелей. Только на второй день после сдачи фильма «Она защищает Родину» коллеги признались исполнительнице главной роли Вере Марецкой, что накануне получено сообщение о гибели на фронте её мужа: не хотели печалить её. Похоронку на мужа получила и Лидия Смирнова, сыгравшая в фильме партизанку Феньку.

От отчаяния спасала погруженность в работу на киностудии, перестроенной из местного ДК, в нетопленном павильоне, без электричества, потому что каждый день электроэнергия нужнее была в цехах эвакуированных, работающих на войну промышленных предприятий. «Мы сидели за монтажным столом под керосиновой лампой, - вспоминает Седа Пумпянская, режиссёр, - не топили даже зимой. Пар шёл изо рта. Не было никаких автоматов, монтажницы склеивали кадры руками».

Не было никакого курорта на этом юге. Была война. Была трудная жизнь, напряжённая работа, плодом которой стали 23 «Боевых киносборника» и ещё столько же прекрасных кинофильмов, согревающих души солдат на фронте, поднимающих дух. И ещё была смерть, здесь, рядом.

 

                Алматинский мартиролог.

 

Небольшой юный город, переполненный людьми, трудности снабжения, нехватка медикаментов, проблемы санитарного порядка - условия благоприятные для эпидемий.

В Алма-Ате вспыхнула эпидемия тифа. Выхаживая больного товарища, актриса Софья Магарилл сама переболела, вернулась из больницы, выздоравливала, сидела на балконе и вдруг, едва ли не в секунду умерла. Оказалось, что у неё «капельное сердце» (Наталья Трауберг). На похоронах Софьи Зиновьевны рыдала вся студия.

За месяц до того скончался в алмаатинской больнице другой известный артист Борис Блинов. Свой последний фильм «Жди меня», вышедший в ноябре 1943 года ему увидеть не довелось. В этот год на студии заболело человек двести (точных подсчётов никто не вёл). Чудом выжившую Лидию Смирнову оператор Владимир Рапопорт заново учил ходить, пёк для неё яблоки, вывозил в горы, где клал голову любимой с остатками волос себе на колени, смазывал керосином и счищал мёртвые гниды прямо ногтями (иначе было невозможно) и не уставал говорить о любви. 9 марта 1942 года на трудфронте (заготовка саксаула) умер режиссёр Валентин Кадочников, не дожив до сорока лет.

«Помню его всегда деятельным, всегда борцом за дело института, студии, за дело отечества. Не помню его только в одной борьбе - в борьбе за свои личные интересы», - откликнулся на эту потрясшую всех смерть Сергей Эйзенштейн, учитель Кадочникова. «У Вали было слабое здоровье, ещё подорванное недоеданием.

Его нельзя было посылать на такие тяжёлые работы», - с горечью пишет искусствовед Нея Зоркая. Нельзя было посылать, но послали ведь. А он и не возражал, принял, как данное, как должное.

Как принял актёр Иван Новосельцев, известный ролями красивых, мужественных, сильных героев в фильмах «Семеро смелых», «Тринадцать», «Комсомольск».  Актёр умер на 37-м году жизни во время съёмок фильма невдалеке от города Пржевальска в октябре 1942 года и похоронен на горе, у памятника знаменитому путешественнику.

«У Ивана Новосельцева был диабет. Ясно, что в далёкие экспедиции ехать было нельзя. Но ведь поехали…. Тяжёлое время требовало мужества…», - с горечью восклицает Надежда Поведёнок  в своей книге «Жили-были». Где-то недалеко от могилы Бориса Блинова на Ташкентском кладбище в Алма-Ате лежит исполнитель главной роли в фильме «Суворов» Николай Петрович Черкасов (Сергеев), артист ещё далеко непреклонных  лет, также не переживший схватку с болезнью. Чем интересны и важны для нас, казахстанцев, судьбы этих людей, память о них, о драматических эпизодах жизни советского искусства в годы войны? Мы можем быть благодарны советским мастерам культуры, стимулировавшим развитие нашего казахстанского искусства, в частности - кинематографа. Мы можем гордиться, что именно казахстанская земля помогла создать гениальное творение Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный», причём почти буквально: ставший хрестоматийным эпизод фильма, изображающий народный ход в Александровскую слободу, снят на натуре окрестностей подалматинского колхоза «2-я пятилетка», а взятие Казани выстраивалось на оврагах Каскелена под Алма-Атой. 

Что страшный - завораживающий взгляд Фёдора Басманова Эйзенштейн поймал в глазах барса Алма-Атинского зоопарка, а характерный профиль царя Ивана - в переплетении карагача, росшего под его окном.

Мерой этой благодарности и гордости может быть только наша активная память: сохранение следов пребывания мэтров советского искусства на нашей земле и в нашей культуре в годы войны. Воспоминания участников эвакуации многочислены, но возможно, кто-то из нас хранит дома неопубликованные письма, дневники, рукописи. Были бы рады об этом узнать.

И ещё, не затухает надежда, что кто-нибудь всерьёз займётся поиском и приведением в порядок мест последнего упокоения былых кинокумиров в нашей земле. Работы этих людей остаются нашим общим с Россией, Украиной, Беларусью и другими бывшими республиками СССР национальным достоянием. Знание того, через что они прошли в своей жизни к своей вершине помогает нам лучше понять их и себя, поверить в людей, в жизнь. Вот так: жить и помнить. Помнить, чтобы жить. 

 

В сентябре 2012  года усть-каменогорский фотохудожник Игорь Григорьев закончил работу над второй книгой «Город вещих снов», в которой попытался собрать под одной обложкой максимальное число рассыпанных по разным источникам , малоизвестных или неизвестных, ранее не опубликованных документальных свидетельства о жизни и работе деятелей советской культуры, работников творческих производств, эвакуированных в годы Великой Отечественной войны в Казахстан.

Мы анонсировали сборник на стадии его создания и теперь, когда готовая книга бредет по сложному и затратному пути издания к своему читателю, мы еще раз обращаемся к ее страницам, благо за прошедшие месяцы они пополнились новыми интересными свидетельствами.

Например о том , как  снимался  шедевр отечественного и мирового кинематографа «Иван Грозный» .

 

                         

       ИВАН ГРОЗНЫЙ

 

Вот типичный пример так называемого «серого пятна» в истории советской культуры: то, что Сергей Эйзенштейн снимал своего великого «Ивана» в Казахстане – факт общеизвестный и для многих самодостаточный. Снял на местной натуре, в условиях, какие могла ему предоставить тогда и там страна, ведущая самую из кровопролитных войн – это тоже знают все.

Но вот углубиться в  осознание того, что это были за условия, в каком поистине сверхнапряжении работала киногруппа (почему, зачем?), какие мучительные творческие поиски, внутренние конфликты сотрясали эту работу – не каждый из нас пытался, довольствуясь минимумом официальных данных.

В результате – «серое пятно»: все об этом  в общих чертах знают, но без «необязательных» деталей и в итоге факт теряет глубину, резкость и подлинную смысловую нагрузку кадра. 

Принципиальное отличие сборника Игоря Григорьева от большого числа всего напечатанного о съемках «Ивана Грозного» в многосторонности воспоминаний, в полярности оценок, в массе бесценных интереснейших подробностей, делающих впечатление более живым и ярким. Например, впечатляют масштабы подготовки к съемкам.

По воспоминаниям актера и режиссера Игоря Бира, «в Алма-Ату стянуты со всей страны лучшие актеры: Черкасов, Целиковская, Бирман, Кадочников, Названов, Абрикосов, Жаров, Бучма, Кузнецов, Мгебров, бас Михайлов, Румнев, Уланова. В фильме снимались кинорежиссеры Всеволод Пудовкин, Михаил Ромм, Сергей Тимошенко, Наталия Сац.

Это для «Ивана» отгружен 41 вагон леса… Это для него доставлено 700 кг парчи из хранилищ Госбанка. Из алмазных фондов фельдъегеря  привозят 4 ведра – 40 кг уральских самоцветов.

Специально в Алма-Ату забрасывается Истринский музей с правом пользоваться на съемках ризами патриархов XVI века…Весь город оклеен объявлениями: скупаются для фильма меховые шубы, воротники, шапки, муфты, ковры, искусственный жемчуг, оптом скупаются все запасы дамских украшений в магазинах…

В распоряжение «Ивана» поступает единственная столярно-мебельная фабрика города (кузница будущих пушек, бердышей, сабель, скамей, столов). 3,5 месяца будет

алмаатинский ювелир трудиться над отделкой ножен сабли Ивана и Курбского. Девять раз будут перешивать лучшие портные шубу Ивана , 40 раз будет переделываться клобук Пимена…» Игорь Бир  упоминает о многочисленных технических экспериментах, которые проводились в специально выстроенном павильоне: чтобы добиться особой экспрессии кадра , искали и придумывали всяческие выразительные эффекты. Например, чадящие свечи должны были не просто гореть, а тревожно мерцать, «плакать» восковыми слезами в сцене смерти Анастасии. «Сейчас уже не верится, что 2,5 года подряд мы снимали ночами, так как днем электрическая энергия нужна была городу для промышленных целей (снимали без выходных, отпускных, сверхурочных с 9ч. вечера до 8 утра) – пишет Бир.

- Забывали обо всем, что систематически недоедали, что отойдя пару кварталов от киностудии, снимали единственную пару разваливающихся башмаков и домой добирались босиком, избегая пересекать главные «авеню» города». Автор мемуаров рассказывает на какие ухищрения шел Эйзенштейн, чтобы хоть немного подкормить своих товарищей , облегчить их быт, выбить им дополнительную ставку. И в тоже время – непрерывная работа творческой мысли.

Режиссер пишет о своем Мастере настоящий панегирик.: «Его любили дети, простые люди всех профессий; трепетали одни газетчики, им навсегда был закрыт путь к нездоровым сенсациям», - с теплым чувством характеризует Учителя его ученик.

«Сергей Михайлович был поразительный человек, и счастлив тот, кто соприкасался с ним,- вспоминает и исполнительница роли царицы Анастасии Людмила Целиковская, - Сергей Михайлович был еще великолепным художником – ему было известно то, что совершенно забыто многими режиссерами: кинематограф – это еще и зрительное искусство. Мизансцены, пантомимы, кадры строились им заранее.   Сложный духовный мир был у этого человека.

 

         

 

В нем было какое-то сочетание мудрости и детскости. Эйзенштейн очень любил сладкое (не брал в рот ни капли спиртного, ни папирос), поэтому частенько мы пекли для него что-нибудь и в целлофановом мешочке привешивали к двери.  Придя в павильон, он лукаво старался угадать, кто испек лакомства.

Стремление к монументальности … сочеталось со скрупулезной точностью деталей…

Он был энциклопедист – знал все, обо всем мог рассказать увлекательно и подробно». Наблюдательная и чуткая Целиковская очень много интересного сообщает и о других участниках киногруппы, например, с великим уважением отзывается о своих партнерах по кадру Михаиле Жарове, Серафиме Бирман, Михаиле Названове и особенно о Николае Черкасове. «Черкасов был прямо одержим духом постоянного беспокойства и поиска, - вспоминает актриса - он каждый раз привозил с собой новые задумки, варианты…той или иной сцены…Творчество Черкасова всегда предполагало неожиданности, даже искало их. Вот почему было так интересно смотреть дубли одной и той же сцены, сыгранной Черкасовым пять-шесть раз подряд. Это пример великолепного актерского мастерства и вдохновения…» 

Воспоминания о создании фильма «Иван Грозный», собранные в книге «Город вещих снов», касаются не столько того, что происходило на съемочной площадке, сколько того, что переживалось, чувствовалось теми, кто двигал процесс, чем они жили, как общались, как просто и буднично делали свою работу.

В конечном счете такие подробности приближают нас к пониманию того, почему роль, эпизод, фильм в целом получились именно такими, какими получились..

Рассказ о съемочном процессе складывается из рассказов о людях, причем немало благодарных теплых строк посвящено не только режиссеру, актерам, но и тем, кто далеко за кадром делал свое дело , без которого фильму трудно было бы родиться. Ценность сборника Игоря Григорьева в том, что он успел сохранить для нас очень добрые воспоминания о великом  гримере  В. Горюнове, великом портном Я. Райзмане, великом операторе А. Москвине, великом операторе Э. Тиссэ, великом художнике В. Воинове. «Много судеб разбилось в голодное время великой войны, - с горечью пишет Виктор Шкловский. - Умер от истощения художник Всеволод Воинов.

Это ему Эйзенштейн приносил свои стремительные, трагические рисунки. Художник сутками сидел над  старыми книгами, изучал древние одеяния, делал эскизы костюмов, примиряя правду и вымысел. Умер Воинов в 1942 году, еще до начала съемок, и поэтому в титры не попал. В эпоху ЦОКСа надорвалось здоровье Бориса Свешникова, второго режиссера на «Иване Грозном». Эйзенштейн доверял Борису безгранично. Товарищи его любили, называли гениальным организатором. Андрей Москвин …понимал, что черное и серое – тоже цвет. Он умел снять по рисункам Альтмана в «Дон-Кихоте» дворец герцога так, чтобы в черном цвете видали цветной бархат. Эдуард Тиссэ был оператором, понимающим природу, движение воды, тень дерева, туман и человека в природе.

 

Преклоняюсь перед соратниками великих художников, теми, чьи имена зритель читает в титрах не запоминая.» О соратниках Сергея Михайловича тепло вспоминает организатор производства Глеб Шандыбин: «Пошивочным цехом заведовал Яков Ильич Райзман, человек очень интересный и своеобразный, изумительный портной, подлинный художник этой профессии, образованный человек, знающий иностранные языки…. Сергей Михайлович дружил с Яковом Райзманом, любил его и очень ценил (и позднее написал о нем теплые  слова). Каждый день Эйзенштейн приходил в его каморку, садился в плетеное кресло и беседовал о международном положении, о делах на фронте, о философии, литературе, потом разговор переходил к делам фильма. Разговор всегда шел только по-английски.»  Ярче и глубже, четче и контрастней увидеть творческую «кухню» съемок «Ивана» позволяют опубликованные в сборнике письма актера Михаила Названова, исполнившего в фильме роль Андрея Курбского, к жене.

 

 

 

Часть из них мы цитировали в первых публикациях. Но кроме пронзительной тоски от разлуки с любимой они полны очень противоречивых, на первый взгляд иногда слишком субъективных и даже несправедливых  суждений о Мастере и его картине.: «Ну в самом деле! Человек делает труд всей своей жизни…

Он не торопится, явно поставив последнюю и очень большую для себя ставку на работу эту. Он пробует, экспериментирует, варьирует, снимает, переснимает, и явно издевается надо всеми, смакуя медлительность и неторопливость своей работы…  После того как материал в Москве очень понравился, он совершенно охамел. Орет на всех. На съемках до того неприступен и колюч, что заговорить с ним противно». Таких пассажей об Эйзенштейне ( и не только о нем) в письмах Названова много и они, конечно же идут вразрез со всем, что мы выше цитировали из воспоминаний Целиковской, Бира, других авторов, им уж точно не нашлось места в академической историографии, но не потому что эти высказывания Названова – неправда , а потому что они не приукрашивают, не соответствуют официальному канону. Между тем, думается, Названов  не очернял, не сгущал краски, в своей субъективности он был правдив, а фигура Эйзенштейна куда сложней, насыщенней и светом, и тенью. В правдивость актера веришь и потому что нелицеприятные оценки не мешали ему искренне утверждать в тех же письмах: «Со своей точки зрения он глубоко прав. Такие произведения…- для режиссера капитальнеший аттестат зрелости…

Проклинаю эту картину всеми самыми виртуозными матерными проклятиями, но не могу не восхищаться стойкостью железной Эйзенштейна, который буквально по сердцам, если не по трупам людей, шагает к своей цели, создавая в таких адских условиях монументальнейшее произведение искусства».  В письмах Названова много личной боли, но там немало и запечатленных переживаний творческих, производственных. О мучительном поиске правильного рисунка роли, об изматывающих душу простоях из-за  технических причин или «человеческого фактора», о проклятых бытовых проблемах и об интригах на площадке он говорит без утайки. 

К мемуарам творческого человека, конечно, следует относиться осторожно,  однако не принимать их как своеобразный документ, без которого наше знание об известных страницах истории искусства будет грешить неполнотой, ошибочно. И, терпеливо вчитываясь в свидетельства, собранные в книге Игоря Григорьева, делая поправку на творческие нюансы авторов, с трепетом понимаешь, что все это необходимо было собрать, пока не забыто , пока не потеряно безвозвратно, чтобы «серые пятна» истории страны и ее искусства не стали мертвенно «белыми».                                                  

 

    *    *    *

 

Эвакуация  ведущих киностудий, театров, творческих производств и ВУЗов  СССР в Алма-Ату в начале Великой Отечественной войны неожиданно сделала этот город «новым ковчегом» советской культуры, временным местом работы для многих актеров, режиссеров, операторов, сценаристов, певцов, танцоров, композиторов, писателей, поэтов, художников. Алмаатинский период стал важной страницей их творческой биографии, временем нового, подчас очень горького опыта, временем напряжения, переосмысления , потерь, каким стало вообще время войны для всего нашего народа и на передовой, и в тылу врага , и в тылу своих. Но об этой странице широкая публика если и знает, то как-то вскользь. А как много интересного о человеке говорят ее строки.

 

         «КАК Я ВЫЖИЛ, БУДЕМ ЗНАТЬ…»

 

Алмаатинцем по военно-производственной необходимости оказался известный писатель и драматург Михаил Михайлович Зощенко.

В сборнике Игоря Григорьева «Город вещих снов» об этом есть воспоминания сразу нескольких авторов. «В нашем вагоне (из Москвы в Алма-Ату – В.Щ.) ехали…еще Зощенко и Елена Сергеевна Булгакова, - вспоминает Анна Коноплева. - Поскольку я непрерывно ревела, Зощенко гадал мне на картах. Он потрясающе гадал, на день, что было, что будет.

И Зощенко мне все время гадал, что сердце успокоится, все будет хорошо. И лицо у него было какое-то цыганское, совершенно удивительное». Кроме утешения и развлечения особо нервных попутчиков чуткий и человеколюбивый сатирик добровольно взял на себя в паре с актрисой Любовью Орловой важную общественную нагрузку: на узловых станциях они, взявшись под ручку, ходили добывать еду для соседей по вагону и уголь для паровоза. Можно наверное представить, какое потрясение испытывал простой начальник станции где-нибудь по эту сторону Уральского хребта, когда среди рутинной лихорадки напряженного рабочего дня в его скромный кабинет величественно входила самая настоящая ЖИВАЯ ЛЮБОВЬ ОРЛОВА - в изящной шляпке и на высоченных каблуках – и под ручку с элегантным улыбающимся не менее ЖИВЫМ И НАТУРАЛЬНЫМ МИХАИЛОМ ЗОЩЕНКО! Как в песне поется, за это можно все отдать.   

Чуткий и отзывчивый к другим Зощенко оказывался очень непредприимчивым и непритязательным, когда это касалось его самого. В Алма-Ате в этом смысле он остался верен себе, что  едва не стоило ему жизни. Поселился он не как прочие многие эвакуированные кинематографисты – в предоставленной правительством республики гостинице «Дом Советов», а на частной квартире, в небольшой комнатке, где помещались письменный стол, стул, тахта да шкаф с книгами – большего ему и не требовалось. Устроился работать на кинофабрике «Мосфильм» сценаристом и как следует из его письма оставшейся в Ленинграде давней хорошей знакомой и коллеге Лидии Чаловой, на жизнь особо не жаловался: «Условия жизни средние, но, в общем, прожить можно. Здоровье тоже среднее, немного сложно для моего сердца (здесь высота 1000 метров). Так что были так называемые «высотные» болезни – слабость и утомление чрезвычайные. Сейчас  освоился – лучше…»

То есть – поясняю -  у человека периодические проблемы с сердцем, а он : жить можно, сейчас – лучше( насколько лучше – вопрос, если буквально через месяц в новом письме следует опрометчивая обмолвка : «сердце у меня сейчас что-то не очень»). И что касается «средних условий жизни», при которых « в общем, прожить можно»:

«На алмаатинском вокзале, когда я впервые взглянула на Михаила Михайловича, - пишет приехавшая Чалова, - то глазам своим не поверила. Я видела дистрофиков в Ленинграде, сама была почти дистрофик, но чтобы здесь, в глубоком тылу, так ужасно мог выглядеть человек – нет, это было невыносимое зрелище!» Как оказалось, чуть ли не год дневной рацион писателя составляли двести граммов хлеба, пол-литра молока и луковица. О том, что ему как сотруднику сценарного отдела полагаются карточки на получение каких-то еще продуктов, Зощенко просто не знал и полагал, что все сейчас так живут. «Кое-кто, конечно же, чего-то там достает, но, ты же знаешь, я этого делать не умею,»- спокойно ответил он Лидии.  С диагнозом «дистрофия» Зощенко был срочно прикреплен к кухне больницы Совнаркома, но и тогда заупрямился: «Нужно было идти в торготдел оформлять право на получение питания по лимиту, а он не хотел просить, говорил, что это неудобно – во время войны». «И все-таки я заставила написать в торготдел, - пишет Чалова. – Взяла записку и вот прихожу. Мне говорят: «Как? Зощенко в Алма-Ате уже год? А мы ничего не знаем. Вот о Маршаке знаем. Он каждый месяц приходит за дополнительными талонами на масло…  Неужели Зощенко не знал о лимитах?» ( Может, и знал, но опять посчитал, что «это неудобно» - В.Щ.)»

 

И как становится понятно из мемуаров других авторов сборника, такую интеллигентскую стыдливость проявлял не один Зощенко. Смерть от истощения была реальностью для тех, кто видел голодных детей и женщин в магазинных очередях тыловой Алма-Аты и «хлебного города» Ташкента, изуродованных рахитом от недоедания жителей горных аулов, и видя все это, не мог разрешить себе какого-то «спецпитания». Вспомним, что именно недоедание стало причиной преждевременной смерти от обострившихся болезней    замечательного художника и режиссера Валентина Кадочникова, актера Николая Черкасова (Сергеева).

На войне как на войне:  студенты – художники ВГИКа мастерски подделывали продуктовые карточки. Преступление? Да. Риск? Конечно. Зато есть шанс хоть немного поддержать силы падающих в голодный обморок сокурсниц. Когда «благотворителей» все-таки накрыли и арестовали, голод вернулся  и через месяц в общежитии двое студентов умерли от истощения во сне. Только тогда администрация института побеспокоилась выбить в Москве вагон продуктов, чтобы осчастливить каждого из учащихся килограммом топленого масла, двумя килограммами копченой колбасы и пятью килограммами перловой сечки – роскошь!

 

Это было суровой будничной реальностью эвакуированных в Алма-Ату  деятелей культуры, как и всех без исключения жителей глубокого тыла: борьба с голодом всеми правдами и неправдами, болезни и смерть близких из-за нехватки медикаментов и продуктов (все отдавали фронту, госпиталям), напряженная круглосуточная работа   без оглядки на возраст и на состояние здоровья, тревога за своих солдат и оставшихся в оккупации родственников..  Удивительно (для нас, но не для них), что и в этих условиях  люди жили своим творчеством, писали картины, музыку, стихи. Они не роптали, не фокусировали внимание  на бытовых трудностях, потому что вместе со всей своей страной, со своим народом чувствовали себя солдатами на войне, ведущими сражение своим оружием – искусством.  «Люди работали по-фронтовому, - свидетельствует  Михаил Тихонов, бывший тогда директором Центральной объединенной киностудии (ЦОКС).

- Не было ни одного случая отказа выполнить задание. Все трудились по 12-14 часов и старались помочь другому. Я уж не говорю о всякого рода бытовых трудностях, с которыми все мирились, ибо знали: нашим братьям и сыновьям на фронте намного труднее». «По праву прожитой с вами жизни, - обращался к своим товарищам по театру актер Николай Мордвинов, - хочу от вас, нет, требую от вас глубочайших, интересных спектаклей, достойных нашей Родины…».

За годы своего существования ЦОКС выпустил почти 80% всей отечественной кинопродукции, т.е. 23 полнометражных картин и 10 короткометражек.

За свой беззаветный и без преувеличения самоотверженный труд коллектив дважды удостаивался переходящего Красного Знамени Государственного Комитета Обороны.

В трудную годину они отдавали любимому искусству, стране, народу свои таланты, силы, здоровье, а некоторые из них – жизни.

Знаем ли, помним ли об этом мы, сегодняшние?              

 

 Владимир Щеглов. Газета АЛМА ТВ.  21, 28,  Июня, 22 июля. 8, 15, 29. Ноября. 2012 год.

По материалам  книги  «Город Вещих снов» составитель Игорь Григорьев.

 

 

Вверх